И наплевать, что герои ведут себя как законченные неврастеники и мечутся из крайности в крайность по пять раз на серию. Оказывается, дочке и Роману жить больше не на что, кроме как на денежки Ирины Леопольдовны. И жить негде, кроме как в ее квартире. Поэтому они упорно молчат, как пленные партизаны, и страдают от любви друг к дружке. Но сегодня, наконец-то, когда Мила призналась Роману в том, что находится уже на четвертом месяце беременности (и как она все это время умудрялась молчать? Ума не приложу), мы таки заслали это чудо гороховое по имени Рома идти к жене и резать в глаза правду-матку. Мол, люблю я твою дочку, не вели казнить — вели миловать. Пафоса мы нагнали соответствующего, зрительницы от умиления плакать будут и за валокордин хвататься. Я тоже прониклась общим боевым настроением, и уже представляла, как вернувшись домой, скажу Толику «гуд бай, май лав», как этот удод опередил меня и «обрадовал», что начал ремонт в моей квартире.

Ах да, извините, про Толю-то я вам еще ничего и не рассказала. Впрочем, о нем и рассказывать нечего. Как пелось в одной песне, «хороший парень и больше ничего». То есть, он просто никакой парень. И познакомились мы с ним по-дурацки, и жить вместе начали тоже по-дурацки. Толя, чтоб вам было понятнее, это жвачка, прилипшая к подошве ботинка. И ничем-то ты ее не отскребешь, сколько не старайся. Вы не представляете, сколько раз я уже приходила домой в твердой уверенности, что сегодня-то я точно поставлю в отношениях с Толей все точки над ё, но это плюшевое чудо встречало меня в кухонном фартучке в горошек, преданно заглядывало в глаза и спрашивало: будешь ужинать на кухне или тебе еду в спальню принести? И как после этого его выгонять? Меня ж моя совесть со свету сживет! Хоть некоторые и говорят, что совесть у меня чиста просто потому, что я ею не пользуюсь, не верьте! Клевета клеветническая.

В общем, топала я по улице в тоске и печали, и со скорбью думала, что теперь процесс отселения Толи переносится на неопределенный срок.