Елена сочла нужным голой пройтись по квартире. Пометить стены собственной тенью.

«Ничего, ничего, — говорила она себе. — Я уже вынырнула. Я еще булькаю, но я знаю, что жива. Я сейчас за себя выпью».

В холодильнике у нее стоял вермут. Последнее время они в отделе к нему пристрастились. И даже больше любили совковый, с зеленой обложкой. В нем сильнее, шибче чувствовалась полынь, в нашем вермуте она не исчезала ни от каких добавок и горчила, как ей и полагается. Они в момент застолий называли себя «сестры-вермут» и почему-то всегда говорили о том, что Россия сбилась с пути не от дурных политиков, не от неудобоваримых идей разных психопатов, а от манеры «заглота внутрь» — без удовольствия, исключительно с одной жадностью. Тяпнуть, халкнуть — слова-то какие! В них нет процесса пития — один результат… Кстати, так же россияне ведут себя и в любви. «Ты кончила?» — вот и вся радость. Не успев начать — кончить. У русского человека нет движения времени, только стремительность конца. Быстро выпить, быстро трахнуть, абы как, абы как… Не отсюда ли стремление к войне как к универсальному способу ускорения жизни? Раз — и нету тебя. А то ведь — живи и живи…

Живи и живи. Я русский, я хочу быстро кончить.

«Сестры-вермут» на процессе потягивания вермута дошли до многих экзотических мыслей, но они были русские сестры, умные мысли уплывали у них в никуда, в дым, бесхозные и легкие, они растворялись в космосе, питая его, и не было конца этим щедротам.

Елена налила себе вермута прямо в керамическую чашку, добавила сырой воды, выдавила лимон.

— За меня, — сказала она. — Пусть мне будет хорошо.

Она включила радио. Передавали сообщение о землетрясении на Дальнем Востоке.

Зубы застучали о чашку, и вермут потек по подбородку.

Нет, она не знала тех погребенных под обломками людей.

У нее не было там родных и знакомых.