И, наконец, герцог Бурбонский считал самоубийство не только грехом, но и преступлением. За две недели до своей смерти он сказал своему дантисту, г-ну Остену:

- Только трус может наложить на себя руки!

Но тогда кто?

Пока доктор Бони размышлял, г-жа де Фешер в отчаянии опустилась в кресло. С ее обостренным чувством приличий она довольно красиво заламывала руки и издавала горестные возгласы. Неожиданно, после одного, чуть более пронзительного, чем все предыдущие, вопля она сказала:

- О, какое счастье, что принц умер именно так. Умри он в собственной постели, все тут же стали бы говорить, что я его отравила!..

Эта фраза буквально поразила доктора. Но он ничего не сказал и продолжал осматривать тело Его Высочества, которое продолжало висеть. Одна странная деталь бросилась в глаза: ноги покойного были лишь частично оторваны от пола; носки касались ковра...

Любопытный повешенный! <Не менее любопытный самоубийца. Как отмечает аббат Пелье де ла Круа, духовник Его Высочества, побывавший в комнате принца утром 27 августа 1830 года, "стоило только принцу оказаться на ногах, а может, из-за растянувшейся веревки коснуться пола, т. е. оказаться в положении, когда вся тяжесть тела переместилась на внутренние части, веревка, ослабнув, перестала бы быть нужной (удавки не было) и удушение становилось невозможным". (Убийство последнего из Конде, 1832.) Следовательно, от принца требовалось сверхусилие, чтобы надавить гортанью на платок до полного своего удушения...>

К 11 часам утра королю сообщили о том, что обнаружили доктор Бонн и Леконт. Крайне взволнованный, он направил в Сен-Ле барона Паскье, председателя палаты пэров.