Ему принесли большой лист бумаги. Нервной рукой он набросал все то, что говорил своей любовнице во время их постоянной болтовни о политике на фоне любви, и первым поставил свою подпись.

"Тогда-то он и вошел в историю, - утверждает Морис Реклю, - из которой вышел через сорок семь лет в широко распахнутую дверь..."

27 июля, как всегда побуждаемый г-жой Дон, Тьер собрал в гостиных редакции "Насьональ" огромную толпу избирателей и потащил их к Казимиру Перье, "чтобы попытаться спровоцировать парламентскую реакцию". Оставив толпу, он вернулся в редакцию, написал в резких тонах воззвание к армии и отправился домой спать, а тем временем в Пале-Рояле и на площади Виктуар прозвучали первые выстрелы.

На рассвете 28 июля все главные улицы столицы были перегорожены баррикадами, над которыми реяли трехцветные флаги. В это прекрасное летнее утро Париж готовился встретить солдат гвардии. Не успели они появиться, как на них обрушился град всевозможных предметов. На головы гвардейцев сыпались булыжники с мостовой, кирпичи, предметы мебели, бутылки. В ответ на это раздались ружейные залпы. Через полчаса яростные сражения уже кипели на улице Сент-Антуан, на площади Бастилии, на площади Мадлен, перед городской ратушей и вокруг ворот Сен-Дени. "Ружейные выстрелы, крики раненых, вопли женщин, дробь барабанов, возгласы толпы, - пишет Мишле, - сливались в возвышенную музыку гимна, сымпровизированного народом на слова, которые никому не надо было подсказывать, потому что их знали все: "Да здравствует хартия! Долой указы! Долой Бурбонов!"..."

Адольф прислушивался к этим грозным призывам из-за закрытых ставень, потирал руки и отсиживался, запершись в собственном кабинете. Он просидел там весь день, пока парижане и солдаты убивали друг друга.

Зазвучавшая к вечеру пушечная канонада неожиданно вызвала дрожь у маленького Тьера. На его лице за толстыми стеклами очков застыл ужас, голова, кажется, еще больше утонула в огромном галстуке. Он вслушивался в эхо революции, которую всеми силами помогал развязать, и это эхо вызывало у него страх.