Зато ее светлости, герцогине Эйвон, в свои сорок лет сохранившей девичий румянец, и в голову не приходило прятаться в тени. Леди Фанни, которая намеренно уселась спиной к окну, почувствовала легкое раздражение. Она вынуждена была признаться, что герцогиня все еще очень похожа на ту мальчишеского вида девушку, которую лорд Эйвон привез из Парижа двадцать четыре года назад. Фигура Леони осталась такой же тоненькой; в золотых, отливающих медью, как у женщин на портретах Тициана волосах, убранных сейчас a neglige

Впрочем, сегодня леди Фанни не была расположена любоваться герцогиней и признавать ее достоинства. Жизнь поворачивалась к почтенной даме своей темной стороной, полной неоплаченных счетов и неблагодарных поступков непослушной дочери. Ее всегда поражал беспечный вид Леони, имевшей самого неблагополучного сына на свете, хотя герцогиня никогда не признавала этого.

– Я никак не могу понять, – сказала леди Фанни, – почему мы, как рабы, отдаем свою жизнь нашим детям, которые не только неблагодарны, но нередко еще и позорят нас.

Леони при этих словах удивленно подняла брови.

– Никогда не поверю, дорогая, – сказала она серьезно, – что Джон когда-нибудь может навлечь на тебя позор, Фанни.

– Я говорю не о Джоне! Не о сыновьях речь, хотя, безусловно, бедный дорогой Доминик доставляет тебе немало хлопот. Я не понимаю, как тебе до сих пор удалось не поседеть!

– У меня нет никаких забот с Домиником, – решительно отрезала Леони. – Я нахожу его

fort amusant

– О, тогда, надеюсь, последний его «подвиг» тоже покажется тебе забавным, – едко ввернула леди Фанни. – Твой сын, без сомнения, скоро сломает себе шею, потому что вчера на рауте заключил пари с молодым Кросли, с этим распутником! Я бы пришла в ужас, увидев своего Джона в его компании! Так вот, Доминик заключил пари, что на своей двуколке проедет от Лондона до Ньюмаркета за четыре часа. Пари на пятьсот гиней, так мне сказали!