– Правда, если я правильно помню, заключается в том, что ты женился на мне не ради меня самой, а из-за гораздо более ценного приза – этого чертова кольца!

– Изумруд Ховельяносов нельзя ценить по его номинальной стоимости, – возразил Родольфо, совершенно не обращая внимания на ее раздражение. – Для моего семейства он бесценен.

– Бесценен? Так вот как ты это называешь! Тогда скажи мне, дон Ховельянос, есть ли что-нибудь более ценное, чем человеческое сердце? И разве может какая-нибудь вещь, сколь бы старинной и ценной она ни была, стоить разбитого, растоптанного счастья другого человека?

– Я дал тебе все, чего ты хотела. Ты получила мое имя и мое кольцо. Получила мое богатство – «все, что имею, разделю с тобой», – цинично процитировал он отрывок из своей свадебной клятвы, клятвы, от которой некогда ее сердце пело от счастья, а сейчас сжималось от непереносимой боли. – И все это у тебя остается до сих пор. Чего же тебе еще надо?

Его любви. Больше всего ей хотелось любви Родольфо, без нее все остальное не имело никакого значения. Известное имя и большое состояние были Фло безразличны. Будь он самым бедным человеком в Испании, но при этом любил бы ее, этого было бы вполне достаточно.

– Ничего из того, что ты назвал, – отрезала она. – А как насчет чувств? Насчет страсти?

– Страсти? Что-что, а страсть была. И осталась до сих пор. Ведь это ты настаивала на браке, и я был готов заплатить эту цену. Более того, готов платить ее сейчас.

– Но я…

Слова замерли у нее на языке, в голове крутился водоворот мыслей. Вся беда была в том, что Фло, как бы ей этого ни хотелось, не могла придумать ничего, что можно было бы бросить прямо в его насмешливо улыбающуюся физиономию.

Она действительно настояла на браке, отказываясь лечь с ним в постель без гарантий, даруемых обручальным кольцом. Эмоционально подавленная, пораженная до глубины души тем, что узнала об отце, она искала нечто большего, чем банальная связь. Либо брак, либо ничего. Но столь желанные ею брачные узы оказались гораздо менее прочными, чем банальная любовная интрижка, в которой, по крайней мере, все было бы ясно с самого начала.