— Понимаю.

— А потом он начал пить. Не просто пить, а спиваться. Что случилось потом, вы знаете.

— Да, — сказала Флер, — кое-что знаю, но далеко не все. Роза, как по-вашему, кто продал эту информацию редакции журнала? Он когда-нибудь… Он говорил вам об этом?

— Мне? Нет, он ничего мне не говорил. Мы стали нормально общаться с ним лишь тогда, когда было уже поздно. Да и то только мимоходом, при случайных встречах.

— И что же он вам говорил? Расскажите мне, пожалуйста.

— Он сказал мне однажды: «Я слишком много болтаю, Роза. Я всегда был слишком болтлив, к сожалению, и оказался глупее, чем предполагал».

— О-о-о! — простонала Флер.

— Ничего конкретного он мне не сказал. Я спросила его, могу ли чем-нибудь помочь ему, но Брендон ответил, что нет и что моя помощь лишь все ухудшает. Потом добавил, что чем меньше я знаю, тем лучше для меня. А потом еще: «Грязь очень быстро прилипает к человеку. Роза. Всегда помни об этом». Но, Флер, не думайте, что ваш отец был отъявленным негодяем. Нет, он всегда оставался хорошим человеком. Мы жили вместе почти год, и я не могу сказать о нем ничего плохого.

— И вы.., вы.., вы не считаете, что он был гомосексуалистом?

— Нет, не думаю, что он был способен на это. Флер, он делал только то, что вынужден был делать. Извините, что я так говорю. Это глупо и даже отвратительно, но в Голливуде многие добиваются успеха, не опускаясь до такого. Этого можно избежать, Флер. Однако нужно быть очень сильным человеком, чтобы успех не вскружил голову. Нельзя нарушать определенные нормы. Можно понять, что Брендон связался с директором студии, но он не должен был вступать в борьбу с такими людьми, как Берелман и Клинт, оказавшись на гребне успеха. Это было очень глупо. Вообще он слишком доверял людям и слишком много болтал о своих похождениях. Голливуд этого не прощает.

Флер напряженно молчала. Как ни странно, она испытала некоторое облегчение.

— Роза, — сказала она наконец, — я очень хочу выяснить, кто это сделал, кто распустил все эти слухи.