Он не в Петербурге. Он здесь, в этом театре, где только что назвал ее любимой. Повернувшись, Мег сможет до него дотронуться.

Боже мой.

Но осознав реальность его присутствия, Мег задрожала от ярости и страха. Она злилась на себя за свою слабость, за то, что поддалась воспоминаниям. Не тускнеющим воспоминаниям о том, как он любил ее семь лет назад…

Умом она всегда понимала, что он враг ей. Но было время, когда ее сердце, переполненное любовью, отказывалось прислушиваться к голосу разума и, самое главное, отказывалось верить.

Он знает про Анну.

Это не должно ее удивлять. Естественно, он знает про Анну. Он знает о людях такие вещи, которые не имеет права знать ни один человек, потому что в этом заключается его работа. Всего лишь работа.

Значит, он преследовал их, ждал подходящего момента, чтобы забрать принадлежащее ему, забрать свою дочь…

Что может быть лучше общественного места, где Мег не посмеет устроить скандал, чтобы не травмировать Анну? Похолодев от страха, Мег почувствовала, как заходится у нее сердце.

С ослепляющей ясностью она вспомнила ужасные часы одиночества, проведенные в промозглой камере московского изолятора, и своих безжалостных охранников.

— Мег?

Она не знала, сколько прошло времени… несколько секунд, наверное. Но этого хватило, чтобы оживить в ее памяти годы сердечной боли. Она не обернулась.

— Я не знаю, что ты говорила ей об ее отце, но теперь я здесь, и мы можем вместе рассказать ей правду. Не пытайся сбежать от меня, или я устрою скандал. Я уверен, что ты побоишься расстроить Анну, и поэтому надеюсь на твою помощь.

Его английский был таким же идеальным, как всегда, и даже слишком правильным. Любой посторонний слушатель принял бы его за американца, возможно, с восточного побережья.

Стон, сорвавшийся с губ Мег, не ускользнул от внимания Анны. Девочка отошла от фонтанчика, уступив место следующему ребенку.