Она натянула перчатки, поправила фетровую шляпку, всем своим видом выражая желание, чтобы задумавшийся о чём-то гость ушёл.

– Скажи-ка, Жюли, Эрбер хорошо к тебе относился последнее время?

– Хорошо? Да, как ко всем женщинам, которых бросил. Это ретроспективный доброжелатель.

– К тебе лучше, чем к другим. Разве он не заплатил твои долги, когда вторично женился?

– Есть о чём говорить! У меня их было на двадцать две тысячи франков. В долги нынче не влезешь. Сейчас эпоха наличных.

– А если бы он, умирая, оставил тебе вполне вещественное подтверждение своей дружбы?

Голубые глаза Жюли стали по-детски доверчивыми.

– Нет, ты правда думаешь, что он умрёт?

– Да нет, не думаю! Я говорю: если бы он оставил тебе, когда умрёт…

Она больше не слушала. Она пересматривала свою космополитическую обстановку, выбраковывала колониальные причуды и останки великого века, обдумывала переезд, чёрную с жёлтым ванную комнату… В ней вовсе не было настоящего корыстолюбия – только отсутствие предусмотрительности и некоторая безалаберность.

– Послушай, старик, раз мои приятели не идут, я ухожу одна и иду в «Марбеф».

– А нужно ли? О болезни Эрбера пишут уже в шестой вечерней газете: «Врачи не могут определить, насколько серьёзно недомогание, поразившее сегодня в пятнадцать часов графа д'Эспивана, депутата правых…»

– И что? Я должна до срока нацепить креп ради человека, который восемь лет меня обманывал и вот уже три года как женат на другой?

– Неважно. Ты была блистательной женой Эрбера. Спорим, сегодня вечером множество людей и не думают о Марианне, а говорят: «Хотелось бы мне знать, каково-то сейчас Жюли де Карнейян!»

– Ты думаешь? Вообще-то, это возможно.

Она улыбнулась, польщённая, тронула красивый локон, наполовину прикрывающий ухо. Но при звуках топота на лестнице и последовавших за ним несдержанных смешков она тут же стала беспокойной и безрассудной.