– Чего ж вы хотите, дети мои, делать нечего. Мы с Эрбером были слишком на виду, чтобы его болезнь не привлекла какого-то внимания ко мне… Так что…

– Я понимаю, – сказал Коко Ватар.

– Как будто кроме тебя никто не понимает, – живо отозвалась госпожа Энселад. – Мы с Люси понимаем.

– Но с завтрашнего дня ждите моего звонка!

– Конечно, – сказал Коко Ватар.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь? – спросила Люси Альбер.

– Нет, дорогая. Ты – душка. До скорого, дети мои. Я вас не держу.

Из студии Карнейян слышал четырёхголосый смех, тихий разговор. Какая-то из трёх женщин сказала, что Коко Ватар – «ку-ку», и дверь закрылась.

Когда Жюли вошла, брат её не выказал удивления, привыкший к душевным спадам этой красивой женщины, которая пренебрегала общественным мнением, выходила безмятежной из супружеских сцен, энергично справлялась с жизнью без поддержки, с безденежьем, но не могла не всплакнуть, старела на глазах, теряла форму, лишаясь развлечений, на которые рассчитывала.

Она швырнула шляпку через всю комнату, села и опустила голову на руки.

– Бедная моя Жюли, ты так никогда и не переменишься?

Она вскинула голову с мокрыми и злыми глазами.

– Во-первых, я тебе не бедная Жюли! Торгуй своими клячами и молочными поросятами и оставь меня в покое!

– Хочешь, поведу тебя ужинать?

– Нет!

– Есть у тебя какая-нибудь еда?

Ярость её схлынула, она задумалась.

– Есть шоколад…

– Плиточный?

– Какая гадость! Жидкий. Я собиралась его выпить, когда вернусь, ведь эта молодёжь, знаешь, иной раз бросит тебя после кино и даже стаканчиком не угостит… Они такие. Сливы есть, три яйца… А! Ещё банка тунца и кочан салата…