– Не ломай голову. Эрбер так здорово маскировался под повесу, что всех нас надул. Если он умрёт – значит, умрёт. Но деньги, которые у него были, – никто даже цвета их не увидит.

– Ты говоришь как гадалка. Глаза Жюли заблестели.

– О! старик, я знаю одну! Гадает на свечном воске! Чудо! Она мне предсказала за один сеанс, что будет война, что в ближайшие три месяца меня ждёт потрясающая встреча и что Марианна умрёт от рака…

– Марианна? А как ты узнала, что речь идёт о Марианне?

Кровь бросилась в лицо Жюли, которая умела храбро нападать, но в обороне была неискусна.

– Я догадалась по описанию… Такое чуешь…

– Как ты узнала, что речь идёт о Марианне? – повторил Леон. – Скажи, не то буду щекотать тебе спину!

– Скажу, скажу! – закричала Жюли. – Так вот, Тони…

– Тони? Сын Марианны?

– Да, я его попросила… Мы с ним, дорогой мой, большие друзья! Я его попросила стащить у матери шёлковый чулок, из той пары, что она сняла накануне, потому что гадалке нужна вещь, которую клиент носил…

– И он тебе принёс?

Жюли кивнула.

– Интересная семейка, – сказал Карнейян. – Занятно, – добавил он небрежным тоном. – Я пойду, малыш. Уже час.

– Неурочный, – сказала Жюли.

– Почему?

– Потому что так всегда говорят: неурочный час. Ха-ха!..

Она закатилась смехом, и Леон заметил, что она опьянела. Но к окну подошла твёрдой походкой.

– На стоянке ещё есть одно такси. Свистнуть?

– Не стоит, дойду пешком. Дождь перестал.

Она не стала спорить. Брат часто возвращался в Сен-Клу пешком, неутомимым шагом пересекая Лес. Однажды ночью, завидев встречного, имевшего подозрительный вид, он нырнул в чащу таким внезапным броском, что испуганный прохожий повернул назад. Он любил и ночь, и рассвет, приходил домой всегда до шести утра, и лошади ржали, издали заслышав его.

Он рассеяно пожал руку Жюли и ушёл к тому, что больше всего любил: к пронзительному кличу верных кобыл и дружескому шёпоту их больших нежных губ у искушённого уха хозяина.

«Ну конечно, пятница, – заключила, едва проснувшись, госпожа де Карнейян. – Пахнет рыбой».