Да что, впрочем, за танцы это были в бывшей церкви, давным-давно превращенной в клуб... Танцы – сплошь одни девки. Шерочка с Машерочкой. А играл на баяне одноглазый Васька-гармонист, играл все больше вальсы.

Потом, в течение лета, стали приходить письма от невернувшихся солдат, которых председатель колхоза «Рассвет», Перекуров Иван Тимофеевич, назвал «дезертирами». То в одну семью, то в другую стали приходить весточки от этих дезертиров. Чаще всего они поустраивались на стройки в разных городах, но были и такие, кто подписал разные контракты, кто в рыбаки подался, а кто в шахтеры, но все они писали разными словами одну и ту же фразу: «А барину Перекурову передайте, что в его обдристанный колхоз я не вернусь, потому что здесь я могу ни хера не делать, а зарабатываю достаточно, чтобы жить как человек. Барал я ваши трудодни». Ясно было, что от такой жизни никого не оторвешь, и дезертиров ждать назад не приходилось.

Поэтому осенью Перекуров вызвал к себе в правление всех девчонок, которые окончили в соседней деревне десятилетку, усадил их в клубе и сказал:

– Дела у нас подлые, девчата. На вас вся надежда.

– Это какая такая надежда? – спросила Нинка, которая знала, что при таких словах начальства ничего хорошего ждать не следует.

– А такая, что трудовой фронт нашего колхоза вовсе голый. И работать просто некому, а план нам не снижают. Надо давать план, а то вовсе с голоду сдохнем. Как старухи околеют, так и ферма, и поля останутся пустыми. Голод нагрянет.

По сытой и всегда хмельной роже Перекурова незаметно было, чтоб он настораживался в преддверии голода, но говорил так печально, что и Нинка, и все девчонки даже возгордились – если надо спасать родной колхоз от голодухи, значит, надо спасать. Впрочем, они и раньше этим занимались, в школу ходили еле-еле, особенно по весне и осени, а так все больше в поле. Потому и аттестаты давали не столько за экзамены, сколько за радивость и напористость в работе в колхозе.