Ни одной из этих эмоций он не показал. Его прекрасное лицо осветилось смехом, когда он, без усилия крутанувшись, схватил её руку, и выбитый стилет полетел в открытое окно.

Он смеялся.

И она прокляла его. И всех, кто будет после него.

А когда он закрыл ей рот поцелуями, она проклинала его сквозь стиснутые зубы, даже если её вероломное тело таяло от его прикосновений. Мужчина не должен быть таким красивым. Таким недостижимым. И таким чертовски бесстрашным.

Ни один мужчина не может отвергнуть Эсмерельду. Но он сделал это с ней, а она – нет. И никогда не сможет.

«Это не твоя вина», сказал Гримм. Они уселись на вымощенной терассе Далкейта, прихлёбывая портвейн и покуривая ввезённый табак в чисто мужской компании.

Сидхи Джеймс Лион Дуглас потёр свой безупречный подбородок своей прекрасной рукой, раздражённый лёгкой щетиной, которая всегда появлялась уже спустя несколько часов после бритья.

«Я только не понимаю, Гримм. Я думал, что ей было хорошо со мной. Зачем ей понадобилось меня убивать?»

Гримм изогнул бровь. «Что ты делаешь с девицами в постели, Хоук?»

«Я даю им то, чего они хотят. Фантазию. Моё всегда готовое тело и кровь готовы выполнить любую их прихоть».

«А как ты узнаёшь их фантазии?» изумился вслух Гримм.

Граф Далкейта мягко засмеялся с тем страстным рокочущим урчаньем, которое, как он знал, сводило с ума женщин. «Ах, Гримм, тебе всего лишь надо слушать их всем свом телом. Она говорит тебе о своих желаниях глазами, зная об этом или же и не подозревая. Она ведёт тебя своими тихими стонами. Нежным движением тела она тебе говорит, хочет она тебя сзади или сверху между своих пышных форм. Чтобы ты входил с нежностью или с силой; желает она в тебе нежного любовника или ищет зверя. Хочет, чтобы её губы целовали или жадно пожирали подобно дикарю. Нравится, чтобы её груди…»