Любой неугодный властям, только свисни, мог подвергнуться неожиданной атаки из-за спины. «Наше острое перо», — так они его звали. Шептуновскому особенно нравилось разоблачать известных людей. На этом он и сделал себе имя. А с каким сарказмом он написал о знаменитом певце. Отсиживался де, во время войны в глубоком тылу, и голос у него, де, как охрипшей базарной торговки, и стяжатель — без стыда и совести. Дерет за свои концерты даже с сирот-детей.

Все литсобаки любили копаться в чужом грязном белье, но он особенно. У этих разоблачений был свой коварный подтекст. Смотрите — вот они, какое гнилье, в отличие от вас, простых тружеников. Он гордился, что на него 72 раза подавали в суд за оскорбление и клевету и все 72 раза он выиграл процесс. А того не разумел, что и судьи были такие же купленные, как и сам он. «Разве я злой, — говаривал он личным знакомым, — я большой и добрый». На летучках редактор, худой и желчный, вышучивал его, упражнялся в остроумии по его адресу. Он стегал его насмешками по мордасам, а «большой и гордый» скромно улыбался, как избалованный вниманием вундеркинд. А как же, его замечают. Это главное, а от начальства все нужно терпеть, на то оно и начальство. В эти свои счастливые времена и вступил Шептуновский в Союз писателей.

А потом началось непонятное. Перестройка, черт ее дери. Его все чаще критиковали на летучках. Не ставили на полосу его фельетоны. Короче, выжили. Вернее он сам вовремя смекнул, что лучше убраться подобру-поздорову — не ровен час, случится худшее — выкинут, как отслужившую свой век тряпку. Ушел на вольные писательские хлеба Вольные то они вольные, да не слишком сытные. Вот и приходится, высунув язык, мотаться по выступлениям.

— Скажите, это правда, что диктор телевидения Галина Федорчук была любовницей первого секретаря? — спросили его. Шептуновский встрепенулся — приятно, когда ты знаешь больше других.

— Да, конечно. Когда он попал в автомобильную аварию, то единственный человек, которого пустили к нему в больницу, была она. С чего бы это? — и он гулко хохотнул, этакий добродушный дядя снисходительный к чужим слабостям.