Карлик со своей страдальчески-веселой улыбкой тихо нудил:

– Не говори так, Хаджинур, дорогой… Сережка любил меня, друзья мы…

– Отстань, не до тебя!

С «газиком» я послал и Гусейна Ниязова. Гусейн меньше всего был похож на самоуверенного следователя, каким его не устают изображать средства массовой информации. Тихий, незаметный сутулый человек, отец пятерых детей, находящийся в том возрасте, в каком иные молодые люди только еще задумываются, стоит ли им обзаводиться семьей, Гусейн спешил: его младшая девочка была записана на консультацию к профессору, прибывшему специально с того берега.

Остальным предстояло уехать в «рафике», его шофер уже несколько минут кружил рядом со мной, повторяя:

– Если разойдется песчаный буран – до города не дотянем…

– Зовите Буракова, и тронемся в путь… – приказал я.

– Он сейчас подойдет, – сказал Хаджинур. – Только раздаст повестки…

– А кто такой этот Бокасса? – спросил я его.

– Блаженный. Тихий услужливый придурок… Фируддин… Люди подкармливают помаленьку, а он по всему побережью кочует…

Пришел Бураков, помахивая папкой с документами. Толстый корпусной человек, он шумно-тяжело пыхтел на ходу.

Я пропустил его первым в «рафик». Бураков влезал, сопя и кряхтя.

– Эх, елки-палки, грехи наши в рай не пускают, – сказал он, отдуваясь.

Коренастый начальник рыбинспекции засмеялся:

– Была б моя воля, я бы из милиции всех пузанов вышиб…

– Больно шустрый ты… Да бодливой корове бог рог не дает…

– Это жалко – что не дает! Если мент толстый, значит, много спит. Толку, значит, от него на грош…

– Ты, Алиев, человек дерзкий. Кабы книги читал, знал бы, что грош в средние века был большой серебряной монетой, пока его всякие шустрики и фармазонщики не изворовали весь. А много бегать – это по твоей работе положено. У нас думать надо…

– Оно и видать, – сердито хмыкнул Алиев.

Я пропустил их вперед и подсадил в микроавтобус докторшу. Через рукав куртки чувствовалось, какая у нее тонкая рука. Она обернулась, кивнула: