Здесь во всем правил бал парадокс, но выбрал он точную цель. Андрей Лебедев, властный господин собственной судьбы, как, впрочем, и многих чужих, был рабом парадокса. Умный, жесткий прагматик, точно просчитывающий ходы, Лебедев тем не менее полагал, что мир подвластен лишь чудакам, попирающим здравый смысл. Парадокс был идолом, которому молился «язычник», фанатично веря в свою звезду, и его сутью, глубоко спрятанной от всех, толкавшей подчас на безумные для остальных умников действия, неизменно приводящие к успеху. Этот идол не внял молитве только однажды, однако даже в тот раз пошатнулась вера в справедливость, но не в божество.

– Уф, – плюхнулась рядом довольная девица, – как приятно чувствовать себя важной птицей, вы согласны?

Лебедев плотнее смежил веки, притворяясь спящим. И тут вдруг в ноздри ударил запах – единственный, неповторимый, узнаваемый среди тысяч других. Андрей Ильич повернул вправо голову, словно в полудреме, и незаметно приоткрыл глаза. Рядом ерзала обычная особь. Темные волосы с челкой, закрывающей лоб, карикатурные очки, большеротая, в ушах папуасские кольца, грудастая, навязчивая, неуклюжая – ее право на жизнь оправдывал только чужой запах, надетый самозванкой без спросу.

– У вас приятные духи.

– Правда, вам нравится? Это «Диориссимо», мои любимые, обожаю их! Только ландышевый аромат уже давно не в моде, – вздохнула с сожалением душистая дива, – но я все равно предпочитаю его другим. Ландыши – это такая прелесть! Чистота, беззащитность, нежность, словно наши детские мечты, рассыпанные по стеблю жизни. – У Лебедева похолодело внутри и вздыбились волоски на ставшей гусиной коже. – Ой, что это на меня нашло, – рассмеялась девица, – в патетику впала! Извините, я, кажется, вас утомила. Сначала щедро полила, а потом заговорила совсем. – Она дружелюбно улыбнулась и скромно представилась: – Аполлинария.

– Как?!

– Полина Нежина или просто Аполлинария. Вы побледнели, вам плохо? Может, позвать стюардессу?