— Я не буду сражаться с ним, — заявил Тирль. Он знал, что, если он объявит себя Говардом, у него не будет шансов поговорить с самым младшим Перегрином. — Я должен скрыть свое истинное лицо. — Прежде чем Оливер успел открыть рот, Тирль продолжил:

— Я должен следить за ними. — Он решил сыграть на навязчивой идее Оливера. — Никто в Англии не знает, что я вернулся. Я приеду на турнир как… как Смит. И я смогу увидеть и разузнать о Перегринах гораздо больше, чем смог бы, открыто объявив себя их врагом.

Оливер смотрел на своего брата. Выражение его лица изменилось.

— Я не был уверен в том, что ты понимаешь меня, — сказал он тихо. — Но я не должен был сомневаться — в твоих жилах течет наша кровь.

Тирль улыбнулся брату. Обманывая его, он не чувствовал ни малейших угрызений совести, ибо ненависть Оливера к Перегринам уважения не заслуживала. «Я должен защитить их, — подумал Тирль. — Я должен проследить, чтобы Перегринам никто не причинил вреда, чтобы не было ни шальных стрел, ни падающих с крыши черепиц, ни перерезанных подпруг. Я должен проследить, чтобы хоть на этот раз они могли не опасаться ненависти Говардов».

— Ты не должен сомневаться во мне, — произнес Тирль. — Я всегда был таким. Я не изменился.

При этих словах Оливер нахмурился, но потом улыбнулся.

— Я вижу. Ты всегда был Говардом. Когда ты отправляешься?

— Немедленно. — Тирль встал. Ему надоело выслушивать злобные нападки на Перегринов и, что более важно, хотелось увидеться с Энн Маршалл. Когда он заявил брату, что едва знаком с ней, он солгал. Он держал ее на коленях, когда она была ребенком, вытирал ей слезы и целовал ее, когда она падала, рассказывал на ночь истории о привидениях и получал нагоняи от ее матери за то, что Энн с криком просыпалась среди ночи. А Энн, став взрослой, утешала Тирля, когда умерла его мать.

Он знал, что, если он хочет неузнанным появиться на турнире у Маршаллов, он должен сперва увидеться с Энн и поведать ей о своих планах.