— Все в порядке. — Улыбка у нее стала более естественной.

Она взяла со стойки свою сумочку — маленькую, атласную, в которую едва помещались бумажник, ключи и помада.

— Я в состоянии сама о себе позаботиться. Она подмигнула ему. Ей показалось, что это обязательно нужно сделать. — Я уже большая девочка. Взрослая.

Шерри закинула на плечо атласный ремешок и с делано беззаботным видом двинулась к выходу. Отныне и навсегда только Шерри заботится о Шерри.

Первые двенадцать лет своей жизни она старалась добиться любви своей матери, а последние двенадцать делала все, что велит отец. Теперь стало ясно, во что это вылилось.

Она перешла улицу и направилась к пляжу.

Хватит ублажать ближних, она встанет на ноги, будет независимой… Правда, пока неизвестно, как этого достичь, но… Она не глупа, к тому же закончила местный колледж. Может, ей заняться искусством, вдруг это окажется самым полезным? Или еще чем-нибудь…

Песок насыпался в сандалии, и Шерри наклонилась, чтобы снять их. Она чувствовала себя Скарлетт О'Хара <Героиня романа М. Митчелл «Унесенные ветром». (Прим, пер.)>, которая от голода грызла пастернак и сырую брюкву или что-то там еще.

Ей захотелось погрозить луне кулаком и завыть.

Конечно, не слишком громко. Она никогда не любила закатывать сцен. Хотя…

Шерри подняла глаза к небу. Луна висела высоко над океаном — большая, почти полная. И Шерри почувствовала себя маленькой и глупой.

Она вскинула руку с болтающимися в ней сандалиями.

— Призываю в свидетели Бога, — зашептала она. — Я никогда к нему не вернусь.

Она не станет подчиняться отцовской воле.

Как и не собирается жить у приятеля и плыть по течению, подобно многим ее прежним знакомым. Она вообще больше не будет прежней, не наступит себе на горло только для того, чтобы добиться чьей-то любви или расположения. И если в результате ее никто не полюбит, значит, так тому и быть.