— Возможно, но тебе стоило бы послушать «Рассыпчатый хлеб» в моем исполнении.

— Не сомневаюсь.

Хоук повернулся к Шепарду:

— Еще увидимся, мистер Шепард.

Они пожали друг другу руки, и Хоук ушел. Шепард и я наблюдали через дверь, как он идет к «кадиллаку». Его походка была грациозной и легкой, крепкие мышцы — будто дольки тугого мяча, отчего казалось, что он вот-вот взлетит в воздух.

Хоук посмотрел на мой «шеви» шестьдесят восьмого года, обернулся, и лицо его расплылось в довольной улыбке.

— Как всегда, самая крутая тачка, а?

Я пропустил это мимо ушей. Хоук сел в «кадиллак» и уехал. Хвастливо.

— Откуда ты его знаешь? — спросил Шепард.

— Двадцать лет назад выступали за одну команду, иногда тренируемся в одних и тех же залах.

— Разве неудивительно, что через двадцать лет ты встречаешь его именно здесь?

— А я не однажды встречался с ним с тех пор. По роду наших занятий.

— Правда?

— Да.

— Понимаю. По-моему, вы совсем неплохо знаете друг друга. Привычка торговца оценивать людей, я думаю. Входи. Выпьешь кофе или еще что-нибудь? Мне кажется, для выпивки слишком рано...

Мы прошли на кухню.

— Растворимый сойдет? — спросил Шепард.

— Конечно, — ответил я, и Шепард поставил воду в красном фарфоровом чайнике разогреваться.

Кухня была длинной, разделенной надвое: в одной ее части готовили пищу, в другой — ели. В столовой грубый стол — с лавками по четырем сторонам — цвета топляка, что приятно контрастировало с голубым полом и голубой же стойкой.

— Значит, ты был боксером?

Я кивнул.

— Значит, нос тебе еще тогда сломали?

— Ага.

— А шрам под глазом тоже с тех времен, готов поспорить.

— Ага.

— Черт, неплохо выглядишь, готов поспорить, даже сегодня ты смог бы выдержать несколько раундов, правильно?