Вообще, если уж кому следует быть снисходительной к одержимости, так это Весте Бриггз. Кейди невольно посмотрела на аккуратную шеренгу семейных фотографий на стене, задержав взгляд на брюнетке с глубокими, загадочными темными глазами. Снимок сделали более полувека назад (когда Весте было едва за тридцать и вскоре после основания ею галереи «Шатлейн»), и на нем лежала отчетливая печать отчужденности, словно темноглазая брюнетка пребывала в этом мире лишь внешне, а всем существом прислушивалась к чему-то недоступному для остальных. Возможно даже, к непрожитому.
Насколько было известно, Веста никогда и ничем не интересовалась, кроме своей галереи. «Шатлейн» занимал в ее жизни столько места, что его уже не осталось ни для супружества, ни для материнства. Более полувека Веста неусыпно надзирала за своим единственным детищем. Неколебимая воля, редкий дар предвидения и деловая хватка позволили ей продвинуть галерею до теперешнего весьма респектабельного положения в мире искусства. Однако подобный стиль жизни имеет свои издержки. Веста Бриггз становилась чем дальше, тем эксцентричнее.
Немало общих знакомых сходилось во мнении, что Кейди – вся в нее, и, надо признать, это была перспектива не из радужных. Здесь было отчего встревожиться.
В самом деле, они с Вестой всегда умели найти общий язык. Вопреки всем странностям Кейди тянуло к тетке, и не только потому, что от нее можно было многому научиться по части антиквариата. Они словно были сделаны из одного теста, и даже слов порой не требовалось, чтобы прийти к пониманию. Еще ребенком Кейди угадывала в Весте отголосок давней боли, глубоко запрятанный под толстый слой вечной мерзлоты. Внешняя холодность и сдержанность тетки никогда ее не отпугивали.