Мессингейл-Хаус был совсем не похож на прочие старинные особняки в Девоншире. Его стены не запачкала сажа коптящих труб; двери не заедало; полы редко скрипели. Перила лестниц не дрожали предательским образом. Это был, как любил повторять дворецкий в назидание экономке, бесшумный дом.

Тихим было все – за исключением, разумеется, его светлости.

Даже теперь могучий голос герцога Мессингейла с легкостью проникал сквозь тяжелую дверь библиотеки. Громовой раскат сопровождался другим безошибочно узнаваемым звуком – звоном разбитой вдребезги чашки.

– Гром и молния! – сказал новый лакей.

Дворецкий Джеймсон посмотрел на него неодобрительно. Он прослужил у его светлости больше пятнадцати лет и не поощрял пренебрежительных замечаний прислуги в адрес хозяина или хозяйки.

К счастью для лакея, за дверью библиотеки воцарилась тишина, зато на лестнице раздались легкие шаги.

Джеймсон встал навытяжку – весь внимание. Быстрым взглядом он отправил обоих лакеев на их пост – к парадной двери. По лестнице спускалась леди Элизабет, невольная спасительница словоохотливого лакея, старательно подавляя зевок. Раннее солнце вспыхивало огнем в ее золотистых волосах. Завидев Джеймсона, она улыбнулась:

– Доброе утро!

Изящной невысокой фигуркой, карими глазами в частоколе густых ресниц и крупным чувственным ртом леди Элизабет, как все говорили, напоминала мать – младшую из невесток его светлости. В свое время та слыла красавицей. «Вылитая мать, – говорили люди, а потом грустно вздыхали: – Упокой Господь душу леди Эллен!»