Пламя свечи поблескивало на длинных выцветших волосах и щетине. Покойный муж Александры никогда не допускал появления жестких коротких волос над верхней губой и на подбородке. Обнаружив растущие усы, он звал слугу, чтобы тот моментально сбрил их. Его лицо должно было оставаться гладким и чистым. До Александры доходили слухи, будто бы ему нравилось, когда у его женщин кое-какие места были столь же гладкими. Она так и не посмела выяснить правдивость этих слухов.

Виконт взял ее за руку и пригласил подняться. Ладонь его была мозолистой и жесткой, совершенно не похожей на мягкие, ухоженные руки бывшего мужа. Кожа поцарапанных сапог облегала его ноги так, словно сапоги долго носили. Нос Грейсона был кривым, будто когда-то сломанным, левая губа слегка опущена из-за небольшого шрама. Нельзя было назвать его лицо прекрасным. И все же оно приковывало взгляд.

Свет не рассеивал темноту – панели, которыми были отделаны стены дома, были почти черными. На лестнице чувствовался налет времени – она скрипела под ногами виконта. Но на легкие шаги Александры лестница почти не отзывалась. Через растворенные двери были видны комнаты с мебелью без чехлов. Везде стояли ящики, некоторые были раскрыты. Они вошли в спальню на последнем этаже. Александра решила, что помещение это располагалось как раз по другую сторону от ее дома. Комнату не проветривали, чехлы с мебели сняты не были, камин уже давно не топили.

Грейсон быстро подошел к панели, ничем не отличавшейся от других. Он дотронулся до чего-то и поднял кольцо. Стена открылась, и за ней оказалась небольшая квадратная комнатушка. К удивлению Александры, оттуда выскочила девочка лет двенадцати. Кружевные манжеты и ленты ее розового платья были нещадно порваны. В правой руке она держала длинный нож. Девочка откинула с лица смоляные волосы, показав черные глаза, блестящие под темными бровями.