Он был первым, кто начал кое-что понимать. Его словно пробудили от глубокого сна, в который он погрузился под воздействием ликера, обильной еды и Дворжака. Он подхватил под руку жену и, несмотря на то что она все еще продолжала аплодировать, втолкнул ее в толпу стоящих вокруг людей. Он не видел этих людей, но они толкали его со всех сторон. Он прокладывал себе дорогу к стеклянной двери, которая, насколько он помнил, находилась в дальнем конце комнаты и вела в сад. При этом он вертел головой, стараясь разглядеть звезды на небе – для ориентации. Но увидел только узкий, скользящий по стенам и потолку луч карманного фонарика – один, потом другой – и почувствовал, как его сердце падает куда-то вниз, а в душе, наоборот, поднимается нечто, что можно описать только как отчаяние.

– В чем дело, Симон? – спросила его жена шепотом.

Невидимая сеть была уже сплетена, раскинута вокруг всего дома, и его первым, вполне естественным импульсом было броситься вперед и попробовать прорваться, но элементарная логика удержала его от этого опрометчивого поступка. Лучше всего не привлекать к себе внимания, не создавать прецедента. Где-то посреди комнаты аккомпаниатор целовал оперную диву, и посол Тибо сжал свою жену Эдит в объятиях.

– Я спою вам в темноте, – раздался голос Роксаны Косс. – Если кто-нибудь даст мне свечу.

С этими словами присутствующие замерли, и овация захлебнулась, так как все вдруг заметили, что свечи тоже не горят. Прием на этом закончился. Охранники продолжали мирно дремать в лимузинах, как большие, откормленные псы. Мужчины начали шарить по своим карманам, но находили там только аккуратно сложенные носовые платки и скомканные денежные купюры. Потом послышался гул голосов, шарканье ног, а потом, как по волшебству, зажегся свет.

* * *

Прием был великолепным, хотя позже об этом, естественно, никто не вспоминал. На ужин подавалась белая спаржа в голландском соусе, камбала с поджаренными до хрустящей корочки сладкими луковками, маленькие отбивные – на три-четыре укуса, не больше – с чуть примороженной клюквой.