– Я часто думала, Нат, – продолжала Люсинда, – какой тогда был замечательный и интересный день.

– Нам вообще не следовало туда ездить, – сердито сказал Нат.

Они замолчали, и Нат отвернулся и стал вытаскивать седло, которое он собирался чинить.

Люсинда молча наблюдала за ним, чувствуя, что он обдумывает новости, которые она ему сообщила. Она очень хотела бы узнать, какие мысли прячутся за непроницаемым взглядом выцветших голубых глаз, которые, казалось, видят и замечают больше, чем дано другим людям.

Она вдохнула запах кожи, сена и лошадей, зная, что он навсегда будет неразрывно связан с ее воспоминаниями о детстве. Ведь именно в эту заставленную седлами комнатушку она прибегала всякий раз со своими печалями, проблемами и неприятностями. Она приходила сюда, когда мать сердилась на нее, что случалось нередко. Она приходила сюда, когда ее наказывали за что-нибудь или когда величественный и самодовольный вид Эстер приводил ее в отчаяние. Она приходила сюда и тогда, когда была счастлива или когда хотела о чем-нибудь спросить, потому что ей казалось, будто Нат, обладавший здравым смыслом и житейской мудростью простого человека, знал о жизни гораздо больше, чем ее мать, отец или гувернантки.

– Нат, – медленно произнесла она, – ответь мне на один вопрос. Когда тебе приходилось драться с более сильным соперником, тебе было страшно?

– Я всегда дрался с более сильными соперниками, – ответил Нат, – и несмотря на мой маленький вес, я почти всегда выигрывал. Главное, мисс Люсинда, это тактика – тактика и расчет. Хотя соперники были крупнее меня, они не учитывали, что я могу быстрее двигаться. Я наносил молниеносный удар и отскакивал прежде, чем они могли ответить мне.

– А почему тебя зовут Нат? – спросила Люсинда. – Это такое прозвище?

Нат отрицательно покачал головой.

– Нет, – ответил Нат. – При крещении мне дали имя Натаниэль – язык можно сломать! Когда я мальчиком поступил сюда, на конюшню, все стали звать меня Натом – Натом я и остался.