Однако… Провалявшись еще бог знает сколько в постели, я решила заняться уборкой битого фарфора. Тебе бы стоило на это взглянуть: вся кухня усеяна осколками, даже в масле и в молочнике куски битой посуды. Из горшка с «ванькой мокрым» торчит осколок сантиметров десять длиной — видок тот еще!

Что до гостиной, где на поле сражения пало столько безделушек… Вообще-то это даже неплохо — многие были ужасны, но вот балеринку мне жаль, ей уже больше танцевать не придется.

Потом я вернулась в спальню и снова легла рядом с мамой, которая негромко похрапывала. Я плюхнулась поверх одеяла. У кровати с маминой стороны валялись какие-то журналы, их я и читала до самого вечера.

И знаешь, Сьюзан, меня кое-что и в моем поведении беспокоит. Отопление выключилось в одиннадцать, и комната очень быстро остыла, но я даже не удосужилась залезть под одеяло. Наверное, мне казалось, что раз я лежу поверх, то это просто за компанию, но стоит мне разобрать нормально постель, и это будет означать, что отец уже никогда не вернется. Как бы то ни было, я отключилась, а когда проснулась, у меня зуб на зуб не попадал, я просто вся задубела. Я тыкала пальцем в кожу, там оставалась ямка, но я ничего не чувствовала. Вообще-то это было довольно занятно — вроде как умереть.

Я несколько раз это проделала, потом натянула мамино пальто — какой смысл мучить себя переохлаждением только из-за того, что папашка немного спятил, — но под одеяло все равно не легла. Когда я проснулась во второй раз, солнце уже было кроваво-красным, и я на себя разозлилась. Пускай уже поздно, но еще есть надежда, что папа вернется, и если я не стану спать, а останусь бодрствовать, то утро никогда не придет. Чушь, конечно, но именно так я тогда подумала.

Первое, что сказала мама, проснувшись, было: «Он так и не пришел».

Второе: «Что это ты делаешь в моем лучшем пальто?»

Вот тебе и все последние новости. Будут новые — напишу.