Майкл принялся анализировать композицию. Он считал важным не только изображенное на картине, но и то, чего на ней нет явно, но подразумевается. Он вглядывался в краски, придирчиво отыскивая признаки дисгармонии в цветных полутенях и оттенках зелени. "Яппари аой куни да! - так говорят японцы летом. - Этот зеленый мир!"
Вскоре Майкл пришел к выводу, что вот здесь чересчур много зелени леса, а там - недостаточно зелено яблоко. В целом же картина тяжела, решил он. Теперь понятно, почему вчерашняя работа оставила в душе осадок неудовлетворенности.
Не успел Майкл взять первый тюбик и выдавить краску, как зазвонил телефон. Майкл обычно не подходил к нему во время работы и услышал звонок только потому, что забыл плотно закрыть дверь ателье. Секунду спустя включился автоответчик. Но не прошло и пяти минут, как телефон зазвонил опять. Когда он затрезвонил четвертый раз подряд, Майкл отложил палитру и подошел сам.
- Oui. - Он машинально заговорил по-французски.
- Майкл? Это я, дядя Сэмми.
- О, черт, простите, - извинился Майкл, переходя на английский. - Это вы сейчас названивали?
- Мне непременно нужно было до тебя добраться, Майкл, - ответил Джоунас Сэммартин. - До живого, а не до твоего магнитофонного голоса.
- Рад вас слышать, дядя Сэмми.
- Да, давненько мы не общались, сынок. Я звоню, чтобы попросить тебя вернуться домой.
- Домой? - Майкл не сразу понял, о каком доме идет речь. Его дом давно был здесь, на Елисейских Полях.
- Да, домой, в Вашингтон, - со вздохом произнес Сэммартин и прокашлялся. - Тяжело, но надо. Твой отец умер.
Масаси Таки терпеливо ждал, пока Удэ прокладывал ему путь в битком набитом зале. Опорами перекрытия зала служили грубо обтесанные кипарисовые балки, кедровые панели стен источали хвойный дух. В зале не было окон, поскольку он находился в центре огромного дома Таки-гуми, расположенного в токийском районе Дэйенхофу, где до сих пор сохранились обширные усадьбы с особняками. С потолка свисали ряды знамен, вышитых древними иероглифами. Знамена придавали залу вид средневековый и церемониальный.