Рука герцога непроизвольно сжала ее пальцы. Горничная вышла из комнаты, и они остались вдвоем.

— Прежде чем… я умру… Аристид… я хотела бы попросить. — об одном, — слабым голосом промолвила герцогиня, — только об одном…

— О чем, мама?

По выражению, появившемуся в его глазах, она поняла, что он догадывается, в чем будет заключаться просьба.

— Я не смогу… спокойно умереть, если не буду уверена… что наш род продлится.

Герцог с шумом втянул в себя воздух.

— Тебе пора жениться, сынок, — продолжала она. — Больше всего на свете мне хотелось бы подержать на руках… твоего сына.

— Но это невозможно, мама!

— Почему? — спросила герцогиня. Он ничего не ответил, и через некоторое время она прерывающимся голосом проговорила:

— О Аристид, в детстве ты был таким ласковым и добрым мальчиком, мы все тебя очень любили… и папа, и я. — Его пальцы опять напряглись. — Ты стал юношей, и мы так гордились тобой. Ты был талантлив, твоего отца очень радовало, что у тебя такая великолепная фигура. — Герцог стал проявлять нетерпение. — Но потом ты изменился. Наш сын, которого мы знали и любили, исчез. Много раз я благодарила Господа за то, что твой отец не видел произошедшей в тебе перемены.

— Ничего не поделаешь, мама, таков уж я есть. Что касается меня, то я вполне удовлетворен.

— Ты это говоришь серьезно? — спросила герцогиня.

Она взглянула на глубокие складки, спускавшиеся от крыльев носа к уголкам губ, на темные круги под глазами, и у нее возникло впечатление, что дело обстоит совсем иначе, что не так уж ему и нравится его образ жизни.

«Когда-то, — в отчаянии подумала герцогиня, — он был самым красивым юношей во Франции». Сейчас он выглядел старше своих лет, он был похож на человека, который, успев испытать все на свете, обнаружил, что жизнь ничего не стоит.

— Пожалуйста, — Аристид, — едва слышно проговорила она.

Он поднялся и прошелся по комнате. В противоположном углу на стене висело несколько великолепно выполненных портретов, изображавших герцогов, которые в течение нескольких веков представляли династию де Савинь.