Она оказалась необыкновенной на вкус. Даже лучше, чем в каретном доме, что само по себе было невероятно. Пока язык его был занят обольщением, она все сильнее вжималась в него своим телом, в свою очередь обольщая его, наполняя желанием и пробуждая в нем голод. Зверский голод. Грифф раскинул руки, опираясь о дверь, зажав Шарлотту между собой и прохладной дубовой доской. Дыхание ее участилось, она запустила пальцы в его волосы. Губы Шарлотты были влажными и сладкими на вкус, и он брал ее рот снова и снова и никак не мог насытиться.

— Нам не следует, — тяжело дыша, пробормотала Шарлотта, — делать это.

— Слишком поздно. — Грифф сгреб в кулаки края ее юбки и задрал вверх подол, она расстегнула его джинсы. — Я весь горю и взмок.

— Слава Богу, а то я думала, что это только я вспотела.

— Я хочу сказать… — Он не смог вспомнить, что же он хотел сказать, потому что джинсы и трусы его уже были спущены и член его, обдуваемый свежим воздухом, уже был на свободе.

— Что я делаю? Господи, — пробормотала она, уставившись на Гриффа. Он был готов к бою. Пальцы его теребили ее трусики? Чертовы трусики. Почему они еще не запрещены законом?

Она прикоснулась к его пенису, и он от удовольствия чуть не кончил.

— Я хочу тебя сейчас же, — задыхаясь, прошептала она. — Я хочу тебя.

— В спальню? — Грифф едва мог говорить. Если он разбухнет еще сильнее, то что-нибудь себе порвет.

— Слишком далеко.

Он оттеснил ее к столу в прихожей и, приподняв, усадил на гладкую столешницу красного дерева.

— Красивая ваза. — Шарлотта отодвинула ее в сторону.

— Ее сняли с затонувшего судна. Больше двухсот лет в море. Соль до сих пор просачивается сквозь поры в стекле. Превосходная ваза. — Грифф опустил взгляд на ее голые разведенные бедра и на темный треугольник под белым кружевом. Он хотел туда. — Ты превосходная женщина. — Грифф накрыл ладонью треугольник, скрывающий ее женские тайны, и его словно током пробило. Он рванул ее трусики, и она прошептала, задыхаясь: