— Значит, больше двух лет. Кто и каким образом завербовал вас?

Туманов опустил голову, на лбу его выступил пот.

— Я спрашиваю: кто и каким образом завербовал вас на службу иностранной разведки?

— Скажу… сейчас скажу…

— Советую говорить правду…

— Я говорю правду… Меня запугали… Грозили…

— Кто запугал?

— Сейчас… Сейчас расскажу… Разрешите… — он показал на графин.

Миров налил стакан воды, и Туманов, запрокинув голову, так, что было видно, как ходит под кожей острый кадык, залпом выпил стакан до дна.

— В сорок шестом году я поступил в институт. В политехнический… Я скрыл, что мой отец до тридцатого года был священником и что его арестовали… А потом вот ещё… в анкете спрашивалось, есть ли у меня родственники за границей и о связи… Я написал, что нет. А у меня был… Дядя… Брат моей матери. Он жил в Финляндии. Он перебежал туда ещё в двадцать пятом году. У него там лесопильный завод был. Дядя и до войны присылал матери и мне письма. Не почтой, а с финнами, которые приезжали в Ленинград. Когда финны вышли из войны, дядя опять стал посылать письма с попутчиками и разные мелкие посылки… Из-за этого всё…

Туманов умолк и снова потянулся к стакану.

— Рассказывайте дальше.

— В институт меня приняли. На третьем курсе я подал в комсомол. Стал комсомольцем…

— Не комсомольцем, а обладателем комсомольского билета, — перебил Миров. — Это не одно и то же. Дальше!

— Так я проучился пять лет. Я активным был… Меня даже членом комсомольского бюро выбирали на факультете. А когда до защиты диплома осталось три дня… всего три дня, меня у входа в институт остановил незнакомый мне тип в тёмных очках и сказал, что у него ко мне есть разговор. Я предложил пройти в институт, поговорить там, а он сказал, что разговор лучше вести на свежем воздухе. Мы пошли в институтский парк. Он спросил, когда я стану дипломированным инженером.