Я долго стоял перед ее образом, вопрошая, как нам теперь быть. Но то был другой образ моей Марии. Одигитрия глядела прямо и непреклонно. Но в ее взгляде не было осуждения. Подглядывающий ревниво взирал на нас сверху, с купола. Мы встретились с Ним глазами. Я выдержал. Я теперь многое могу вынести ради моей Марии.

Вечером мы с ней ужинали. Глядя на ее усталое личико, я размышлял о неуничтожимости любви. Ибо то, что в сердце, не гибнет даже с самим сердцем. Оно уходит куда-то ввысь, где властвует Он. Но даже Он ничего с любовью поделать не может. И никакие мучения, физические или нравственные, не могут способствовать этому, что бы ни выказывал пытаемый. Ибо искренность коренится глубже всякой боли. Глубже чувств и рассуждений.

Все равно останется со мной.

Ночью сижу на кухне. Жена с дочкой вернулись с дачи поздно; усталые, вымотанные. Девочка спит уже. Жена купается в ванне. Мария отдыхает на своей полочке. В конце концов жена ни при чем: не могла же она предполагать, что между мной и Марией такое случится. Хотел бы я видеть человека, который это смог бы предположить. Сейчас жена закончит мыться, и я ее выебу.

В принципе это похоже на адюльтер. Имею ли я право так поступать по отношению к жене, моей женщине? Сам я бы, например, не хотел, чтобы у моей жены появился какой-нибудь другой хуй, который бы она подрачивала своими волшебными пальчиками и заправляла себе в пизду. Хотя, по-моему, один раз она мне все-таки изменила. С руководителем подмосковных курсов английского языка, на которых была с целью повышения квалификации. (Ну хоть не с простым членом курсов, ас самим,) Вероятнее всего, это случилось уже в конце этих самых недельных курсов, после заключительной пьянки, как оно обычно и бывает.

Я представляю, как они оказались в ее комнате (он проводил). Как ее соседка (по его предварительной просьбе) умелась на всю ночь к подруге (или хахалю).