Она была так поглощена разглядыванием пейзажа, что остановка экипажа у высокого дома, чрезвычайно нуждавшегося в наружном ремонте, была для нее полной неожиданностью.

Дом имел неухоженный, какой-то заброшенный вид, сразу наполнивший сердце Уны дурными предчувствиями.

— Вот и приехали, мадемуазель! — крикнул кучер ей через плечо.

— Спасибо, — ответила Уна.

Кучер медленно слез со своего места — он был пожилым и весьма толстым мужчиной — и, открыв дверь экипажа, помог ей выйти. Потом он поставил ее сундук на тротуар.

Уна расплатилась с извозчиком, и он спросил ее:

— Может, мадемуазель, внести вам сундук в дом?

— Это было бы очень любезно с вашей стороны, — ответила она.

Впереди него она вошла в открытую дверь и в узком пустом холле, выглядевшем пыльным и грязным, увидела лестницу.

— Вам в какой номер, мадемуазель? — спросил кучер.

Впервые Уна осознала, что ее отец не владеет домом, как ей казалось, но всего лишь занимает одну из студий.

Она только хотела ответить, что не знает, как увидела, что на доске написаны три имени.

С облегчением она обнаужила среди них имя отца.

Кучер тоже увидел доску.

— Ну, хотя бы можно узнать, кто где, — заметил он.

— Мой отец живет в третьем номере, — сказала Уна.

— Это наверху, — с неудовольствием в голосе отозвался кучер.

Взвалив на плечо чемодан, он стал подниматься по лестнице впереди Уны. Ступеньки, не покрытые ковром, угрожающе заскрипели под его весом.

На двери второго этажа черной краской было грубо выведено: Джулиус Торо.

Уна в возбуждениии протиснулась мимо кучера на тесной площадке и постучала в дверь. Ответа не последовало и Уна, волнуясь, открыла дверь.

Она предполагала, что студия может выглядеть необычно, но уж, конечно, не так, как выглядела эта большая комната, совершенно ни с чем не сравнимая по беспорядку в ней.