И он ободряюще улыбнулся ей.

— Я вернусь, и мы вместе подумаем, как справиться с вашими проблемами.

Ему показалось, что ее глаза засияли, когда она ответила:

— Это очень любезно с вашей стороны… вы уверены… что проблема невелика?

— Проблемы нет, — ответил он, — но сейчас мне надо уйти, потому что я несу вот эту картину вашего отца, чтобы показать ее одному человеку, который год назад уже купил у него картину.

Взглянув на Уну, он догадался, о чем она хочет его спросить.

— Конечно, деньги, если сделка состоится, будут вашими после вычета моего обычного процента.

— О, я надеюсь, вы продадите ее! — вскричала Уна. — Я не хочу обременять вас своими заботами, но двадцать пять франков — это все, что осталось у меня в кошельке. Поездка оказалась очень дорогой.

— Еще бы, — ответил Филипп Дюбушерон. — А сейчас я должен вас покинуть.

Он подошел к висевшей на стене картине и снял ее с гвоздя.

На картине была изображена одна из улиц Монмартра в лунном свете.

Блики света, наложенные в присущей отцу необычной манере, казалось, выделяли картину, каким-то загадочным образом отличая ее от любого пейзажа, который мог бы быть написан другими художниками.

Филипп Дюбушерон пошел к двери, и Уна опять стала выглядеть одинокой и несчастной, стоя среди комнаты, захламленной мусором, который успел собрать вокруг себя Торо.

«Она — как снежинка на куче навоза», — подумал Дюбушерон и удивился, что может быть так сентиментален.

— Когда я уйду, — сказал он жестко, — заприте дверь. Никого не впускайте, пока я не вернусь. Поняли?

На ее лице отразилось удивление.

— Вы думаете… сюда может кто-нибудь прийти?

Он подумал, что, если бы кто-нибудь пришел и увидел ее здесь, трудновато было бы уговорить его уйти. Но вслух он сказал:

— Сейчас, когда стало известно, что ваш отец умер, могут объявиться люди, которые всегда ищут, где что плохо лежит.