— Идем, Мария-Селеста, — позвала мадемуазель, спускаясь на платформу.

Мария-Селеста состроила гримасу в ее сторону и еще раз поцеловала Уну.

— Береги себя, — сказала она. — По-моему, ты прекрасно повеселишься, когда все эти художники будут рисовать твои портреты, — и она спрыгнула на платформу.

Оставшись одна, Уна взяла в руки свою сумочку и теплое пальто, надевать которое не было необходимости, так как было слишком жарко.

Толпа двигалась к выходу, и Уна последовала за всеми, то и дело оглядываясь по сторонам в надежде увидеть отца.

Он был высоким и всегда возвышался над толпой. Он выглядел как типичный англичанин, хотя иногда носил довольно странную и нестандартную одежду, выдававшую в нем художника.

Она почти дошла до края платформы, когда увидела, как из багажного отделения выгружают ее кожаный чемодан с круглой крышкой.

«Пожалуй, надо его забрать», — подумала она и повернулась к стоявшему рядом носильщику.

— Вас кто-нибудь встречает, мадемуазель? — он обращался к ней слегка фамильярно, но, как поняла она, не потому, что был нахалом, а потому что она выглядела так молодо, что незнакомые люди неизменно принимали ее за ребенка.

— Наверное, отец ждет меня у ограды, — ответила она.

Носильщик кивнул и двинулся дальше, а она поспешила за ним.

Однако возле ограды отца не было видно, и, подождав несколько минут, Уна подумала, что ее отец, возможно, забыл, в какой день она приезжает.

Это было так на него похоже.

— Иногда мне кажется, что у твоего отца совсем дырявая голова, — частенько говаривала ее мать со смесью удивления и огорчения в голосе.

Она была права — он вечно приходил на встречи не в то время, вечно забывал, что ему нужно было найти или купить для них в Париже, или же привозил домой совершенно не то, потому что забывал, о чем его просили.