Он усталыми глазами следил за ней. Слово «смешно» ничуть не задело его.

— Я уеду… куда-нибудь. Я должен уехать из-за… из-за моего здоровья. С тех пор как майор Эмери вошел в дело, продолжать стало невозможно…

— Ральф знает о том, что вы уезжаете? — спросила Эльза, в которой любопытство взяло верх над удивлением.

— Нет! — он почти прокричал это слово. — Он не знает! Он не должен знать. Понимаешь, Эльза? Ральф ни под каким видом не должен знать! То, что я сказал тебе, совершенно конфиденциально. Обдумай мои слова…

Жестом он показал, что разговор окончен. Она почувствовала большое облегчение. Целых десять минут она просидела, глядя в окно. Столовая мистера Мориса Тарна выходила в сад, общий для всех домов на Эльгин Кресент. Это не был сад в строгом смысле слова, а, вернее, поросшее травой пространство, перерезанное коричневыми дорожками. Больше всего его ценили родители очень маленьких детей.

В этот час в саду было пусто. Бледно-желтый солнечный свет, косыми лучами пробиваясь в большое окно, освещал угол стола и цветы на нем, которые, благодаря тому, что она передвинула стул, скрывали от ее глаз мистера Мориса Тарна.

Она бросила взгляд на него из-за цветов. На нем был вчерашний воротничок — он всегда носил воротнички по три дня. Его порыжевший черный галстук был укреплен сзади утратившей блеск пряжкой. Отвороты старомодной визитки блестели от долгого ношения, рукава были обшарпаны.

Изучив его отвлеченно и хладнокровно как возможного жениха она вздрогнула.

Эльза всегда соблюдала по отношению к своему опекуну и его привычкам философское терпение. Ей надоело настаивать на покупке платья. У него был довольно значительный доход, и однажды она с удивлением узнала, что у него лежит довольно большая сумма в банке. Но Морис Тарн был феноменально скуп. Она была кое-чем ему обязана, но не многим: образованием, полученным в самом дешевом пансионе, какой он только мог найти, неохотно даваемыми деньгами на платье и курсами стенографии и машинописи, которые должны были дать ей возможность сделаться личной секретаршей старого Эмери. В добавление ко всему этому, Морис Тарн давал ей то, что ему угодно было называть «домашним очагом».