— Гизела! — прозвучало более настойчиво.

— Иду, — отозвалась девушка. — Иду.

Она поднялась по лестнице почти бегом, ее охватил тот глупый детский страх, который всегда вызывала в ней мачеха. Это началось, когда Харриет впервые появилась в доме, и за все последующие годы чувство страха и беспомощности не смогли рассеяться.

Леди Харриет стояла в дверях большой спальни, выходившей на лестничную площадку. В комнате находилась огромная кровать с пологом, на которой спали леди Харриет и сквайр, когда он был не настолько пьян, что ему приходилось проводить ночь в своем кресле в курительной. Обстановка комнаты удивительно не соответствовала облику Харриет; все здесь говорило о легкомыслии и женственности — розовые атласные занавески, кисейные оборочки на туалетном столике, купидоны, летящие по расписанному потолку, и крошечные стулья на тонких золоченых ножках, перенесенные сюда из какой-то комнаты внизу.

Посреди комнаты стояла Харриет — высокая, угловатая, с темными волосами, рассыпавшимися кольцами по широким скулам. Она казалась незваным гостем в собственной комнате, хотя не оставалось ни малейшего сомнения, кто хозяин и в этой комнате, и во всем доме.

— Где ты копалась, несносная девчонка? — набросилась она на Гизелу, как только та вошла в комнату. — Тебе прекрасно известно, что я собиралась сегодня обедать в замке в этом лиловом платье. Кружево внизу оторвано. Еще на прошлой неделе я велела тебе пришить его.

— Мне кажется, вы ошибаетесь, — робко возразила Гизела. — Я не помню, чтобы вы упоминали об этом.

Вместо ответа леди Харриет метнулась к Гизеле, схватила ее за плечо, сильно впившись пальцами, и поволокла к кровати, где было разложено платье, о котором шла речь.

— Раз так, смотри сама, — сказала она, отвешивая падчерице увесистый подзатыльник. — Смотри хорошенько. Ведь ты убирала платье. Разве я не говорила тебе тысячу раз — прежде чем вешать платье в шкаф, посмотри, не нужно ли где-нибудь заштопать или починить?