— Кто она?

Что он отвечал? Как-нибудь односложно, типа:

— Она дочь сквайра Мазгрейва. Это было бы простым объяснением. Или, быть может, он пускался в подробности и добавлял:

— Она дочь сквайра Мазгрейва от первой жены, той красивой иностранки, что умерла десять лет тому назад, а потом он женился на леди Харриет.

— Боже милостивый! Так у Харриет Мазгрейв есть падчерица? Вряд ли ей это по нутру. Женщины никогда не пользовались ее особой любовью.

При этом снова раздавался взрыв хохота, от которого Гизела, вздрогнув, ускоряла шаги по булыжной мостовой.

А может быть, она преувеличивала. Может быть, как бывало в детстве, она дала волю своему воображению. Может быть, джентльменов у огня вовсе не интересовало, кто она такая. И в самом деле, с чего бы она могла их заинтересовать? Вид у нее совершенно убогий и ничтожный — в ветхом коричневом платье, заштопанном и залатанном где только можно. Унылая шляпка давно уже вышла из моды. С чего бы им смотреть, как она украдкой, боязливо заходит в мастерскую по очередному пустяковому поручению, с каким легко бы справился их грум, если бы отец счел возможным обойтись без него хотя бы недолго.

«Ну почему я такая трусиха?»— спрашивала себя не раз Гизела. И сама себе отвечала, что только скованная стенами дома она страдает от чувства неполноценности.

Но все совсем по-другому, когда она верхом на коне. Те минуты уравнивали ее с любым мужчиной и даже ставили выше многих. Она знала, что может быть быстрее всех; она знала, что хоть на ней и потертая амазонка, ей нечего стыдиться того, как она держится в седле и с каким умением управляется с лошадью.

— Я не боюсь! Я не боюсь! — теперь повторила она самой себе и вошла в мастерскую.

Ее опасения были напрасны. Сегодня у огня грелись только двое, и обоих она знала. Это были фермеры, один — из Нортгемптона, другой — из южной части графства, пожилой человек, который однажды помог ей поймать лошадь, когда та сбросила ее, взяв очень сложное препятствие.