Он оказался высоким. Гораздо выше, чем ей запомнилось. Ральф был просто огромным, широкоплечим. Его одежда, неброская, но дорогая, и массивный золотой браслет наручных часов говорили о благосостоянии этого человека. Его твердые, красиво очерченные губы были изогнуты в намеке на улыбку. Ральф держался непринужденно, но даже в его спокойной расслабленной позе чувствовалась опасность уснувшего до поры до времени хищника. В тех немногих движениях, что он успел произвести, угадывалась грация огромного ягуара, и Ли поняла, — что долгое время, а возможно, никогда, не забудет нового появления Ральфа Сантеса в своей жизни.

Ральф, не снимая солнцезащитных очков — хотя зачем он надел их, стекла в машине тонированные! — оглядел собравшуюся толпу, затаившую дыхание, как при явлении чуда. А потом небрежным жестом снял очки и белозубо, ослепительно улыбнулся.

— Здравствуйте!

И тут же словно прорвало невидимую плотину: всеобщий вздох облегчения вырвался подобно громкому «уфф!», все разом заулыбались, засмеялись, стали нестройно громко приветствовать Ральфа. Однако только Урсула, кухарка необъятных размеров, жившая на ранчо еще с тех незапамятных времен, когда Ральфа еще и на свете не было, двинулась к «молодому» хозяину с распростертыми объятиями.

— Добро пожаловать, сеньор Ральф! Какой же вы стали красавец и как похожи на покойную матушку!

Урсула едва доставала макушкой Ральфу до плеча, но это не помешало ей заключить его в медвежьи объятия.

Потом Ральф здоровался со всеми, улыбаясь, узнавая знакомых и приветствуя новеньких. Ритуал приветствия очень напоминал принесение клятвы верности всевластному феодалу, если бы не тень веселости и доброжелательности, витавшая над всем этим действом. Наконец дошла очередь и до Ли.

— Здравствуйте, сеньор Сантес.

Голос отчего-то был хриплым, и эти несколько слов дались ей с большим трудом. Улыбку она едва выдавила, но зато сумела посмотреть Ральфу в глаза. В глубине его темных, вопрошающих глаз мелькнули непонятные искры, потом они странно вспыхнули, и снова — как будто успокоилась взбудораженная гладь озера — все чувства исчезли.