Это был детеныш лет одиннадцати, распластавшийся на выступе из валунов слева от него. Человечек поглядывал на Хьюланна с явным любопытством. Потом он перевел глаза на крысу:

– Ей конец?

– Да, – подтвердил Хьюланн.

– Ты в порядке?

– Да.

– Это был мутант.

– Знаю. Да. Мутант.

Мальчик посмотрел на наоли, затем в ту сторону, откуда он появился.

– Ты один? – спросил он. Хьюланн кивнул.

– Ты отведешь меня к своим?

Что-то нестерпимо жгло Хьюланна в груди. Это его сознание боролось со сверхразумом, тщетно пытаясь подавить хоть на немного чувство страха, которое его мозг посылал в высшие уровни мыслительного аппарата. Он встречался с людьми и раньше. Но ни разу один на один. И тогда им еще не за что было ненавидеть его так сильно, как должен ненавидеть его сейчас этот человеческий детеныш.

– Ты сдашь меня?

Хьюланн боялся. Отчаянно. До боли. Но вместе с этим в нем зашевелилось и что-то еще. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять: это было чувство вины.

Хотя вполне вероятно, что мальчику тоже хотелось многое высказать Хьюланну. Обвинения и проклятия могли бы литься непрерывным потоком, как полагал Хьюланн, не меньше часа. Сами наоли редко применяли по отношению друг к другу физическое насилие; чтобы избавиться от накопившегося недовольства, наоли высказывали свои обвинения вслух.) Мальчик сидел на куче булыжников и бетона, обломков дерева, пластика, алюминия и смотрел на своего врага. Он не казался испуганным или разгневанным. Любопытство – вот, пожалуй, единственное, что читалось в его глазах.

Что касается Хьюланна, в данной ситуации он чувствовал себя крайне неловко. Если бы его презирали и покрывали бранью, было бы легче. Это возбудило бы в нем ненависть, которая помогла бы действовать. Но затянувшееся молчание выстроило между ними подобие стены, и преодолеть ее он был не в силах.