Кейт приготовила себе горячего чаю. Она всегда брала с собой в дорогу коробочку «Эрл Грей». Надев поверх пижамы розовый фланелевый халат, она вышла из ванной и направилась к креслам у маленького столика. Поставив чашку с эмблемой гостиницы – белой магнолией, Кейт взяла пульт и включила телевизор. Приглушив звук, чтобы не слышать рекламы, она опустилась в кресло и положила ноги на край кровати. Живот урчал, напоминая, что она не ужинала.

Моя дочь умерла. Она мертва уже одиннадцать лет. Слова Трента похоронным звоном звучали у нее в ушах… в сердце.

Его уверенность в том, что Мери Кейт умерла, и ее убежденность в обратном были главной причиной их развода. Не помогло ни то, что оба винили себя в пропаже дочери, ни нервный срыв Кейт. А постоянное вмешательство Мери Белл только подливало масла в огонь, разрушая надежду на то, что им удастся спасти свою супружескую жизнь.

Данте Моран представил ей основные факты, которые заставили ее поверить, что Мери Кейт – одна из девочек, которых удочерили одиннадцать лет назад. Даже Моран думает, что это весьма вероятно. И это его объективное, профессиональное мнение. Почему Трент не хочет поверить? Почему не хочет открыть свое сердце для такой возможности?

В глубине души Кейт всегда знала, что ее малышка не умерла. А теперь, через несколько недель она, возможно, увидит ее, обнимет и скажет, что любит ее.

С мучительной болью она снова вспомнила слова Трента. Если каким-то чудом окажется, что одна из девочек – Мери Кейт, что мы будем делать? Оторвем ее от любящих родителей и, возможно, от братьев и сестер? И что дадим ей взамен – разведенных родителей, каждый из которых будет бороться за право опеки?