Почти два года Кейт терпела деспотическое правление Мери Белл, но после рождения малышки стало еще хуже. Тетка считала, что в воспитании ребенка последнее слово должно оставаться за ней и только за ней. Уже два месяца Кейт заставляла себя улыбаться, в то время как ей хотелось плакать. Ради лада в семье она прикусывала язык и соглашалась на то, что ей совсем не нравилось, но уже решила, что все это должно прекратиться, и как можно скорее. Ей нужен собственный дом, и на этот раз Тренту не удастся уговорить ее оставить все, как есть. Как ни сильна ее любовь к мужу – а она чуть ли не боготворит землю, по которой он ступает, – она не хочет прожить всю жизнь там, где с ней, в лучшем случае, обращаются, как с неразумным ребенком, а в худшем – как с прислугой.

– Давай сегодня пойдем из церкви пешком, – попросила она Трента. – До дома всего несколько кварталов, а день такой прекрасный! – Ей хотелось показать ему коттедж на Мэдисон-Авеню, который пустовал несколько лет. Несмотря на явную необходимость ремонта, дом был красив, имел площадь не менее трех тысяч квадратных футов и большой участок. Естественно, он был намного меньше Уинстон-Холла, площадь которого превышала десять тысяч квадратных футов.

– Не сегодня, Кейт. Ты же знаешь, что тетя пригласила пастора с семьей на обед…

– Пожалуйста, Трент. Обещаю, мы не опоздаем.

– Но у нас здесь машина, ты забыла? Ты же сказала, что не хочешь ехать вместе с тетей, поэтому мы…

– Ты можешь прислать Гатри, чтобы он забрал твою машину. Пожалуйста, для меня это важно.

Трент ухмыльнулся – его чувственная улыбка всегда производила на нее неотразимое впечатление – и обнял ее за талию.

– Ну-ка, давай мне Мери Кейт. Тебе будет тяжело нести ее.

Улыбаясь, Кейт прижалась к Тренту. Крепко держа дочь на бедре, она привстала на цыпочки и поцеловала мужа в щеку.