Молодой человек, вернувшись на кухню, прислонился к шкафу, слегка ссутулившись; в это время его мать, вооруженная шерстяной тряпкой, протирала плиту.

– Ты плохо поступила, мама, – произнес Ришар.

Она ответила, работая с удвоенным усердием:

– Мне приходится думать за двоих.

– Нет, ты нехорошо поступила, – повторил он. – Даже если бы все тобой сказанное было правдой, что это доказывает?

Рука с тряпкой застыла в воздухе; посуровевшая мадам Блезон обернулась:

– Что это доказывает? То, что ты глупец, вот и все.

Она бросила тряпку на стол и подошла к сыну:

– И то, что я видала на своем веку достаточно глупости, что все это мне уже надоело! И то, что хватит говорить об этой твоей меченой, ты меня слышишь?!

– Мама!

– Эта… Это ничтожество! Еще неизвестно, какой она крови! Девка без родителей, приютская девчонка, прислуга на ферме…

Ее голос поднимался, режущий, яростный; мадам Блезон стояла, вцепившись в руку сына. Ришар решительно, но не причинив матери боли, освободился и направился к двери.

– Ришар!

Он обернулся и своим обычным голосом, как бы размышляя вслух, произнес:

– Через полгода я ухожу в армию. Могла бы и подождать.

Он покачал головой, как будто подыскивая слова, чтобы они не слишком задели мать и не выдали его чувств.

– Я уже не ребенок, мама, – сказал он наконец.

В следующий четверг я долго не решался пойти вместе с Баско в нашу пустыню. Какое для Жанни удовольствие в наших играх после того, как ее оскорбили? Игры уже пережиты, игры – пустяк.

– Ну так ты идешь или не идешь? Если нет, то я пойду один.

О визите девушки к Ришару я – не знаю почему – своему товарищу не сказал ни слова.

Когда мы пришли на выгон, недалеко от дома мы увидели Жанни, которая, устроившись на стволе срубленного дерева, подшивала желтое шелковое платье.