— Спасибо, — сказал сержант, — можете идти.

— Панна, — обратился юноша в очках к Марте, — запишите мою фамилию. Я всегда готов свидетельствовать в суде в вашу пользу. Марчак Анатоль, Козетульского четыре. Нужно раз и навсегда покончить с этим хулиганством!

К барьеру подошёл старик в фуражечке. Это была прекрасная фуражка, чистенькая, тёмно-голубая, с небольшим блестящим лакированным козырьком. Она как нельзя лучше подходила к румяному, усеянному мелкими красными жилками лицу с седыми, висячими, как у сома, усами. Старик держался прямо и больше размахивал палкой, которую держал в руке, чем опирался на неё.

— Фамилия и имя? — спросил сержант.

— Калодонт Юлиуш.

— Как?

Журналист, Гальский и сержант, словно по команде, глянули на старика.

— Я же говорю: Юлиуш Калодонт.

— Гражданин… — лицо сержанта смягчилось из-за попыток побороть усмешку, но тут же стало важным, почти до суровости. — Вы что, шутите с этим? — Он жестом изобразил, что чистит себе зубы.

— Ну что вы, пан начальник! — с упрёком бросил старик. Потом расстегнул поношенное, но чистенькое пальто. — Вот мой паспорт.

Гальский и журналист не выдержали и перегнулись через барьер. В паспорте стояло чёрным по белому: Юлиуш Калодонт.

— Ладно, гражданин Калодонт, — в отчаянии проговорил сержант.

— Что же дальше?

— А то, что я бы с них живьём шкуру содрал, с этих хулиганов, босяков, проходимцев! До того дошло, что женщина не может перейти улицу в семь часов вечера, пан начальник. И где? На площади Трёх Крестов. Я киоскёр издательства «Рух», работаю в киоске, возле института глухонемых. Этот мерзавец… — Калодонт указал дрожащей в его руках палкой на парня в вельветовой куртке, — подошёл ко мне за сигаретами, а его товарищ накинулся на эту панну. Выбил у неё из рук лекарства, всё покатилось в грязь… Я видел, всё видел. Этот, что тут сидит, подскочил к панне и ударил её, толкнул изо всех сил, даже стена киоска застонала… А потом…