В прошлом месяце, когда Жози спела на похоронах, ей впервые заплатили за это.

— P'tite soeur! Мы разбогатели! — закричала она, вбегая в пляжный домик.

Франческа не выказала радости:

— Как ты можешь так веселиться, вернувшись с похорон сестры Амелии?

Умершая монахиня была учительницей Жози.

Девушка огорчилась.

— Ты права, — вздохнула она. — Все очень горевали. Заупокойная служба тянулась бесконечно. Мне так жаль их всех! Да и что толку от пения? — Она усмехнулась. — Хотя для меня толк был, и немалый. Взгляни-ка на это!

Она протянула Франческе пять десятидолларовых купюр, первые в жизни деньги, заработанные ею.

— Прекрасно, но что ты собираешься с ними делать?

— Давай отправимся в город и отпразднуем.

— А Марианна знает?

— Нет, я хочу сделать ей сюрприз. Кроме того, боюсь, она заставит меня положить их в банк, а это так скучно! Давай уйдем, пока она не вернулась домой.

Девушки отправились на машине на главную торговую улицу Нассау, и Жози купила тот самый пеньюар, в котором красовалась сейчас, демонстрируя обнаженные плечи.

Жози чуть отступила от зеркала, но по-прежнему не отрывала от него глаз:

— Ах, видел бы меня сейчас Лукас! Его бы это наверняка впечатлило!

— Разве он еще недостаточно впечатлен? — сдержанно спросила Франческа, не решаясь сказать, что, по ее мнению, Жози слишком хороша для Лукаса. Этот высокий и тощий местный парень «из-за холма», то есть из черного квартала Нассау, играл на саксофоне в одном из местных клубов. Однажды Франческа пришла послушать его игру, но, оказавшись среди негров, почувствовала себя неуютно — кроме нее, в зале было лишь несколько белых. Лукас, когда их представили друг другу, холодно кивнул и потом просто не замечал ее. Франческа восприняла это как проявление антипатии и именно тогда впервые поняла, что чуждый и, вероятно, враждебный мир может отнять у нее Жози, хотя ее светлокожая подруга почти не отличалась от белых.