Кто-то заулюлюкал. Остальные рассмеялись. Проходящий мимо дворцовый стражник сунул голову в дверь и спросил:

– Эй, Гейлз! Неужели пятьдесят восемь? А что она делает, когда ложится? Жует тебя беззубыми деснами, пока ты не кончишь?

Компания взвыла от восторга, а Гейлз, воздев руки к потолку, громко завопил:

– Пятьдесят восемь лет! Точно. Я не вру.

– Ты не ответил на вопрос, Гейлз. Так что же она делает?

Физиономия сержанта исказилась, и он не стал отвечать на вопрос.

Рагнарсон выронил цыпленка. Его душил смех, и жевать он просто не мог.

– Низкопробный юмор, – проревел повар.

– Ниже некуда, – согласился Браги. – Прямиком из сточной канавы. Но если это так, то почему ты не можешь стереть ухмылку со своей рожи?

– Если бы это был не Гейлз…

Аудитория плевать хотела на недовольство сержанта и засыпала беднягу вопросами о его престарелой подружке. Физиономия его залилась краской, и он запрыгал в толпе, хохоча громче всех.

– Валяй всю правду, Гейлз, не дрейфь! – вопили насмешники.

– Нет, он просто чудо, – покачав головой, пробормотал Браги. – Ведь ему это нравится. Я бы ни за что не выдержал.

– Но какая от него польза? – спросил вполне серьезно повар.

– Веселье, – ответил Браги, подавив смешок.

Вопрос был далеко не праздный. Люди, которых Ингер получила в виде приданого, доказали свою полезность, но Рагнарсон частенько спрашивал себя, что на самом деле может означать их присутствие при дворе. Они не были преданы ни ему лично, ни Кавелину. И Ингер в душе по-прежнему оставалась итаскийкой. В будущем это могло доставить неприятности.

Обратившись снова к цыплятам, он продолжал наблюдать за Гейлзом. В кухню вошел адъютант.

Дал Хаас, как всегда, был гладковыбрит и до блеска вычищен. Он принадлежал к тому необычному братству людей, которые могли пройти в белых одеждах через угольные копи и остаться при этом абсолютно чистыми.