– Эй, дядь, дай пустую банку.

– Она еще не пустая, – на ходу отозвался Дмитрий, не поворачивая головы, – когда опустеет, тогда идам.

– Ну смотри, я ждать буду.

Это очень напоминало угрозу, но они уже прошли мимо и скоро оказались перед зданием музея, стоявшим почти на краю крутого обрыва, с которого открывалась невидимая в темноте панорама нижней части Козельска, куда можно было бы спуститься поросшим кустами оврагом, начинавшимся в десяти метрах от калитки.

– В отличие от какого-нибудь Чикаго, ночной Козельск не блещет морем огней, – глубокомысленно изрек Дмитрий, допивая остатки пива и выбрасывая банку в овраг.

– Зато он блещет славной историей… Вы знаете, что Козельск сорок девять дней подряд оказывал сопротивление Батыю, а когда все-таки был взят, то в живых не осталось ни одного человека. Батый был так раздосадован этим, что приказал отрубить головы у мертвых и сложить из них курганы.

– Да, я помню это еще из курса школьной истории, – Дмитрий напрягся и процитировал по памяти:

…Исполнили волю владыки рабы:

С землей бедный город сровняли,

И городом злым за упорство борьбы

Козельск с той поры называли

– Могу-Болгусун по-монгольски…

– Да Бог с ним, как по-монгольски, меня другое интересует. Ведь и тогда, наверное, был таким же паршивым городком с паршивой и беспросветной жизнью… Откуда еще взяться патриотизму, да еще такому бешеному и фанатичному, как не от безысходности? Последнее прибежище… Обратите внимание, что словосочетание «сытый и довольный патриот» звучит каким-то нонсенсом, а вот «патриот голодный и злой» – вполне уместно.