– Пойдем вместе.

Мы поднялись по лестнице и подошли к дверям спальни, которую весь последний год или около того занимала только мама; она себя неважно чувствовала, и отец, часто задерживавшийся допоздна по делам, расположился в комнате по соседству, чтобы попусту не тревожить ее покой. Случались ночи, когда он вовсе не приходил домой.

Я постучала. Ответа не было – и я вошла. Спальня была очень милая. В ней стояла большая кровать с отполированными до блеска латунными набалдашниками и оборчатым подзором под цвет занавесей. Сквозь высокие окна виднелись величественные дома из серого камня на противоположной стороне широкой улицы.

Я приблизилась к кровати – мама лежала бледная и очень спокойная, с неподвижным лицом.

Я знала, что она умерла.

– Немедленно позови мистера Керквелла, – повернувшись к Китти, державшейся позади, сказала я.

Наш дворецкий Керквелл появился тут же, за его спиной маячила миссис Керквелл.

– Нужно послать за врачом, – сказал дворецкий. Растерянные и потрясенные, мы ждали врача. Появившись, он сообщил, что мама умерла во сне.

– Смерть была мирной, – добавил он, – и отнюдь не неожиданной.

Послать за отцом мы не могли, ибо не знали, где он находится. Мы предполагали, что он с деловой поездкой в Глазго, но уверенности в этом не было. Он приехал в тот же день позднее.

Ни на чьем лице я не видела такого ужаса, как на его, когда он услышал страшную весть. Как ни покажется странным, мне почудилось, что у него виноватый вид.

Возможно, дело было в том, что он отсутствовал дома, когда случилась беда. Но разве мог он корить себя за это?

С этого дня все изменилось. Я навсегда потеряла маму.

Шестнадцать лет я прожила в упорядоченном мире и даже не подозревала, что в нем могут произойти такие резкие перемены. Я узнала, что покой, безопасность, счастье, когда они у вас есть, дарованы нам свыше, и мы не ценим ничего этого в полной мере, пока не утратим.