Сенатора так и подмывало сказать по этому поводу какую-нибудь колкость, но он решил молчать и молчал до тех пор, пока Бартоломью со вздохом не посетовал на недостаток бюджетных средств:

– Но вы знаете, сенатор, чем упорней меня обязывают полагаться на всю эту технику, тем более я уповаю на человеческий здравый смысл. Должны же люди когда-нибудь понять, что кроме как на собственный ум в этом мире им рассчитывать не на что.

– Человеческий здравый смысл велит нам накормить три десятка людей, нежданно-негаданно угодивших под следствие, – резко ответил сенатор. – Я сижу и думаю, есть ли в этом доме хоть один человек, которому придет в голову позаботиться об этом.

Бартоломью кротко поклонился и отошел в сторону. Сенатор внутренне сжался. Его самого покоробило от собственной ничем не оправданной резкости по отношению к человеку, который уж ни сном ни духом не был причастен ко всему этому делу. Оправданием могло служить лишь то, что эта неуместно запальчивая тирада неким телепатическим образом возбудила тайные пружины дома. И выяснилось, что участников совещания давно ожидает так называемый скромный обед, томящийся в двух автофургонах, и что для воздания ему должного юридических препятствий не имеется.

С разрешения генерала Деймза к столу была допущена миссис Левицки, живая, обаятельная женщина лет на двадцать моложе своего электрифицированного супруга. Стоило ей войти, как мистер Левицки посуровел и, резкими движениями поворачивая шею, принялся окидывать присутствующих пронзительным петушиным взором, словно готовясь к жестокой битве с тем, кто покусится на излишнее внимание хозяйки дома.