– Ради бога, это теина. Чужой секрет. Но мы, уж понятное дело, обшарили весь дом. Мало ли что. И это зрелище, надо вам сказать, меня лично насторожило. Где комнаты не те, там и люди могут быть не те, а?

Все выяснилось, когда они вернулись в зал. Вид у всех был какой-то встрепанный, и сенатор отдал должное сугубой деликатности генерала, вдвоем с которым они, в силу своего положения, были избавлены от некоей процедуры, тем временем без особых церемоний проделанной со всеми остальными. Трубноголосый майор никого не обыскивал, нет. Он просто обдал каждого ультразвуковым душем из дезоляторной головки. И если у кого-нибудь где-нибудь и была утаена звукозаписывающая аппаратура, ее чувствительные датчики были теперь сокрушены безжалостным армейским кулачищем.

Против главной двери, у стены был поставлен еще один длинный стол. На нем майор расположил свои приборы, а перед ним усадил спиной к собравшимся пятерых операторов в шарообразных белых касках. Операторы каменно созерцали застывшие зеленые линии на экранах приборов. Это должно было исключить всякую возможность скрытой радиопередачи из зала заседания.

Вытянувшийся майор пятью краткими фразами доложил о готовности помещения. Господи, ну и голос! Не доклад, а массированная ядерная атака! Но вот и она миновала, и сенатор с облегчением опустился в кресло и стал думать о Ширли. Он почти видел, как она проходит по залу, плавно огибая кресла, как она трогает пальцем стекло аквариума, как она рассматривает разноцветных рыбешек, чуть склонив голову вперед и к левому плечу. И невозможность появления Ширли здесь заставила сенатора видеть эту картину как можно отчетливей, как можно явственней, причиняя ему неизъяснимую ноющую боль.