– Только утром и на закате. А днем – когда небо затянуто тучами. Но в полдень, когда солнце высоко, мы должны прятаться. Это самое опасное время для нас всех. И еще… У всех у нас есть эти проклятые клыки. И слышим мы гораздо лучше, чем другие. К тому же мы быстрее бегаем, а наши раны заживают быстрее, чем у обычных смертных. И если моя бабушка не врала насчет того, когда родилась моя мать, то получается, что мы стареем не так быстро, как все прочие. Моей маме было пятьдесят, когда ее убили, но выглядела она ничуть не старше, чем я сейчас. – Элис едва заметно улыбнулась, когда Гиббон взглянул на нее вопросительно. – Мне двадцать два, – добавила она.

– А это твой сын? – спросил Гиббон, кивнув на мальчика, сидевшего у нее на коленях.

– Да, Донн мой сын. Ему сейчас четыре года, и за свою короткую жизнь он научился лишь прятаться и убегать. Не о такой жизни я мечтала для своего ребенка, но по крайней мере все они – все четверо – до сих пор еще живы.

– А твой муж?

Элис посмотрела Гиббону прямо в глаза, надеясь, что он поймет то, чего она не хотела говорить при детях.

– У меня никогда не было мужа, – ответила она наконец. – И любовника тоже.

Гиббон видел ярость и горе в ее глазах, казавшихся сейчас, в свете костра, коричневато-золотистыми. И он понял, что она имела в виду. Донн был зачат от насилия и унижения. Гиббону вдруг ужасно захотелось разыскать негодяя, растоптавшего честь этой женщины, разыскать и заставить его страдать. Он тут же сказал себе, что разозлился так только потому, что всегда презирал мужчин, способных надругаться над женщиной, но внутренний голос говорил ему совсем иное. Эта грязная и истощенная женщина заставляла его чувствовать какое-то странное беспокойство, и Гиббон не знал, что это могло означать и к чему могло привести.

Эгоизм и безразличие предков, их жестокий произвол – все это стало проклятием для многих Макноктонов. Элис сказала, что мать ее убили. Гиббон не нашел в себе сил спросить, как именно была убита ее мать.