Ужас минувшего, страх перед грядущим — с такими муками дотягивает полицейский до наступления дня. Схватить, допросить, посадить, осудить, приговорить, обвинить, пресечь, поймать, заставить, подавить — эти глаголы спрягаются в его воспоминаниях, и в них — вся жизнь полицейского. Я мечтаю о том, чтобы мне снились иные, счастливые сны, чтобы созидать, обладать, отдавать, обретать, творить — писать! Но все это останется лишь бредовыми фантазиями, а пока только и делаешь, что разрушаешь. Вот почему одиночество полицейского есть самое жуткое из всех одиночеств: он существует в компании призраков, терзаемый своей и чужой болью, расплачиваясь за свои и чужие грехи… Хоть бы одна женщина убаюкала полицейского, сыграв ему колыбельную на саксофоне… Но тихо! Ночь наступила. Снаружи адский ветер опаляет землю.

~~~

Две таблетки дуралгина давили на желудок, как камень на душу. Конде запил их из огромной чашки черным кофе, после того как убедился, что остатки молока густой жижей застыли на дне бутылки. На его счастье, в стенном шкафу нашлись две чистые рубашки, так что ему даже выпала привилегия выбора; он отдал предпочтение белой в бежевую полоску с длинными рукавами и закатал их по локоть. Джинсы, провалявшиеся ночь под кроватью, могли продержаться еще недели две-три в дополнение к пятнадцати дням, минувшим с последней стирки. Конде сунул за брючный ремень пистолет, обратив внимание на то, что похудел; однако решил не беспокоиться по этому поводу — не голодает же и не болен раком, так какого черта? И вообще, если не считать изжоги, все было хорошо: кругов под глазами почти не заметно, намечающаяся лысина вроде бы не слишком его портит, печень ведет себя мужественно, головная боль потихоньку улетучивается; и уже наступил четверг, а значит, завтра пятница, подсчитал Конде на пальцах. Он ступил в солнце и ветер и даже попытался вымучить старую лирическую песенку:



15 из 195